«Монах» (кинороман)

Светлой памяти великого писателя русского,
Федора Михайловича Достоевского, посвящаю...

 

ПРОЛОГ

ПЕКИН, 1822 год.

       В небольшой комнате полумрак, лишь потрескивая, горит на столе свеча. Огонь свечи гоняет по комнате причудливые тени. Интерьер вокруг восточный: китайская ширма, фарфоровые вазы, шелковые панно. Стол, на котором горит свеча, завален предметами: географические карты, массивные книги, бумаги. В центре стола лежит шелковый свиток, на него опускается каллиграфическая кисточка, легко выводит иероглиф. Это иероглиф «любовь»…
Человек, сидящий за столом, умиротворен и расслаблен. Он красив, худощав, одет в яркий шелковый халат, длинные темные волосы едва касаются его плеч.     
- Отец Иакинф, к вам депешу из Петербурга доставили, - из-за ширмы робко выглядывает круглая, как блин, физиономия молодого монаха. Багровая, с пухлыми пальцами рука протягивает увесистый почтовый сверток.
- Положи…- человек, сидящий за столом, не поднимая головы, продолжает свою работу, - …положи и ступай.
- Так ведь завечерело совсем, вам ведь завтра в дорогу, - монах кладет сверток на китайскую тахту. – А нам еще книги ваши уложить надобно…вы бы, батюшка, посмотрели, какие из них перво-наперво… 
- Ступай, я сказал, - человек, наконец, поднимает глаза, цепким, пронзительным взглядом впивается в монаха.
Монах тут же кланяется, спешно удаляется из комнаты.
Человек, тем временем, кладет кисть и, закурив китайскую трубку, встает из-за стола.
На столе остается лежать свиток. На нем, в столбец, с десяток иероглифов. Камера, отследив текст, останавливается на двух последних  -

   1   2     

 
Под ними тут же появляется перевод, титр –

«МОНАХ»

 

Часть первая.
  
БУРСА.

 

«А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь;
 но любовь из них больше.»
(1 Кор. 13:13)

I

Казань, 1799 год.

   Стоял самый разгар ясного, погожего, необычайно жаркого для весны дня. На берегу реки толпились кучками, а то и попросту топтались: где по двое, где по трое, молодые семинаристы. Одни из них что-то шумно обсуждали и горячо спорили, другие, скинув семинарские сюртуки, грели на солнышке молочно-белые свои тела. Иные и вовсе: по-мальчишечьи гоняли в салки, свистели в какие-то свистульки, хохотали, будто сумасшедшие. Стоит заметить, что вода в Волге нынешней весной прогрелась настолько, что некоторые из семинаристов открыли в этот день купальный сезон. То там, то тут торчали из воды головы. Собственно говоря, ничем этот жаркий день и не был бы примечателен, если бы ни одно обстоятельство. А точнее, из ряда вон выходящее происшествие. В тот самый момент, когда семинаристы, находившиеся на берегу, шумели, хохотали, свистели и спорили, из воды вдруг раздался сдавленный крик. Следом за криком оттуда стали доносится взволнованные голоса.
- Тонет!
- Помогите ему, братцы!
- Потонет ведь сейчас!
- Вот, чертяга, куда заплыл!
- Тонет!
- Помогите, помогите!!!
Через секунду все кто были на берегу, разом рванули к реке и там, у самой воды замерли, точно вкопанные. Дружно, как один, разинули рты.
- Где он?
- Да там вон, смотрите, вон!
- Где, где?
- Да вон он, вон!
- Потонет же сейчас, потонет!!!
Тем временем, один из семинаристов, стоявших на берегу, прямо в одежде рванул в воду. Быстро поплыл туда, где из речной глади едва уже проглядывалась рука утопающего.   
- Вытащит?
- Да где там… В воронку, поди, попал, затянет…- долговязый семинарист Феофанов  решительно шагнул в воду, но тут же решительно вернулся обратно. Лицо у Феофанова было покрыто оспинами. Феофанов поковырял одну из них и тяжело вздохнул. – Ох, затянет…
- Так он и его за собою утащит, так бывало, - семинарист Болотников глянул на товарища, меж делом врезал ему по руке, дабы тот не ковырял свою, и без того несусветную красоту, и с видом знатока продолжил. - Сам прошлым летом видал, как дядька мальчишку спасал. Так малый дядьку за собою уволок.
- Иди ж ты? – Феофанов присвистнул.
- Вот те крест! – Болотников перекрестился и снова устремил взгляд на воду.
- А эти вон, в воде, чего расселись? – щуплый семинарист Печорский ткнул пальцем в торчащие из воды рожи. - Орут, будто резанные,  нет бы, помочь.
- А ты сам чего спасать не кинулся? – Болотников презренно стрельнул глазами в сторону Печорского. 
- А ты? – Печорский почти взвизгнул и тут же, от греха подальше, спрятался за спину рослого семинариста Савина.
- А он плавать не умеет, - вступился за Болотникова Феофанов.
- А ты-то умеешь! – пробасил Савин.
- А ты-то сам тоже умеешь, а чё не поплыл спасать?!
Пока семинаристы спорили, рванувший в воду спасатель, вытащил утопающего за волосы, взвалил его на спину и, одной рукой придерживая живую ношу, другой рукой разгребая воду, поплыл к берегу.
- …это я вам всем сейчас! Это что за безобразие учинили, паразиты окаянные?! Олухи беспутные, а не дети духовенства! Надеру всем задницы, как чугунные горшки надраю! Это кто вам, оглоеды, допустил тут паясничать? - вдоль берега, прямо к семинаристам, бежал, тряся брюхом, большой детина в рясе.
Семинаристы дружно заорали и, похватав одежды, кинулись врассыпную.
Пока брюхатый бежал за семинаристами, безуспешно пытаясь хоть кого-то поймать, из воды вылезли двое.
- Хватай свою одежду, и бежим, покуда он нас не видит!
- Бежим!...
     В зарослях деревьев оба остановились, оба рухнули на землю, оба со свистом задышали.
- Спасибо тебе, - «утопающий», переведя дыхание, как-то по-детски, виновато, улыбнулся.
- Спасибо на хлеб не намажешь, - «спасатель» грозно глянул на «утопающего» и вдруг прыснул громким, заразительным смехом. – У тебя даже рожа с испугу набок съехала! Как зовут-то тебя, утопленник?  
- Меня? – «утопающий» привстал с земли, поджал под себя ноги. Синие губы его все еще дрожали от холода.
- Ну не меня же. Я свое имя знаю, - «спасатель» фыркнул, с усмешкой глянул на собеседника.
- Александр зовут. Дед мой мне имя дал, - уточнил «утопающий».       
- Понятно, Санька, стало быть. А я  Никита. 
«Спасатель» хлопнул «утопающего» по плечу, одним движением ловко вскочил на ноги.
Простите, но тут я на секунду позволю себе прервать сию беседу, дабы описать героев.
Начну со «спасателя», которого, как мы уже выяснили, звали Никита. Был он весьма высокого роста, весьма привлекательной наружности юноша. Мокрые его волосы были темные, почти черные, такие же черные были его пронзительные, удивительно живые глаза. Весь облик его был полон достоинства и внутренней силы. Двигался он стремительно, говорил громогласно, реагировал на все бурно. Смело можно сказать, юноша этот пользовался несомненным успехом у дам.
Второй молодой человек, именуемый Александром, был как-то мягок лицом и мягок движениями. Светловолосый, голубоглазый, весьма похожий на рождественского херувима. Говорил тихо, двигался неспешно, улыбался приветливо и открыто. Впрочем, подобный мужской тип вызывал у дам не меньший интерес.
- Как тебя угораздило? – Никита стянул с себя мокрый сюртук, отжал его крепко, так что сюртук взвизгнул и полил на землю речную воду.
- Я и не понял даже. Сперва течением понесло, думал, справлюсь. А тут еще и руку свело. Ну а потом затягивать стало. Быстро так, - Александр оделся, аккуратно пригладил волосы, глянул на Никиту. – Ты как такой мокрый в бурсу пойдешь?
- Как-как, как все люди ходят. Другого способа пока еще не придумали, - Никита напялил мокрый сюртук. 
- Так тебе ж за это взбучку устроят.   
- А тебе-то что?
- Да как – что? Ты меня спас, я теперь о тебе как о брате родном печься буду.
- Во, даешь! – Никита захохотал. – Ладно, пекись, мне не жалко.
- Пойдем, - Александр потянул Никиту за рукав, - пойдем со мной. У меня тут рядом родственники дядины живут. Там просохнешь немного, а потом в бурсу вместе. Давай?
- Ну, давай. Так и быть, - Никита лукаво улыбнулся. – А накормят?
- Накормят и напоят, пойдем… 

 

II

     Сад был немыслимой красоты, слева и справа от дорожки цвела махровыми кистями белоснежная и чернильная сирень. В глубине сада возвышался деревянный, с большими колоннами, дом. Два мокрых семинариста шагали по дорожке к этому самому дому.
- Ой, батюшки, Александр Петрович пожаловали! – путаясь на бегу в юбках, к юношам поспешила краснощекая баба. – А бариев дома нету, барышня молодая дома. Барышня с утра еще не вставали, у них хвороба с утра. Проходите-проходите, а вы чего мокрые, будто гуси?   
- Купались мы Авдотья, друга моего просушишь? – Саша подмигнул Никите.
- Просушу-просушу…

     Никита, в одних лишь мокрых казенных портках  стоял посреди огромной комнаты и с любопытством озирался вокруг. На стенах, писанные маслом картины, у окна - фортепиано, большой дубовый стол, на столе – книги. Шлепая по полу босыми ногами, Никита подошел к столу, взял одну из книг, открыл ее и в этот самый момент за его спиной раздался нежный женский голос.
- Это Вольтер, французский философ. Советую почитать…
Никита вздрогнул. Тут же уронил на пол книгу. В следующую секунду рухнул за книгой на пол, быстро вскочил, так что едва не потерял портки. Заливаясь густой краской, принялся натягивать портки повыше. Затем, видимо, осознав, насколько ужасно и нелепо выглядит в мокрых, облегающих портках, глупо прикрыл книгой причинное место. 
В дверях комнаты стояла девушка. Красивая девушка. В легком светлом платье, с вьющимися собранными наверх волосами. Девушка, ничуть не смущаясь, изучала Никиту с головы до ног. Никита, пунцовый, словно рак, пялил глаза в пол, и казалось, не дышал вовсе. Наконец, девушка засмеялась. Звонким, переливистым смехом.
- Ну да что же мы тут стоим с вами? Я же вам одежду принесла, держите, - девушка протянула Никите стеганный мужской халат. – Ну, держите же, чего вы как истукан замерли, я не кусаюсь!
- Таня! Я никак не могу найти… - в комнату заглянул Александр. – Ой, а вы уже общаетесь. Вы познакомились, нет? Таня, это мой друг Никита. Никита, оденься. Ты чего такой красный? Это Таня. Таня Саблукова.
- Здравствуйте, - Никита, сглотнув слюну, еле слышно прохрипел первое за это время слово. Сунул руки в рукава халата, не попал, покраснел еще гуще.
Таня снова звонко засмеялась.
- Какой же вы, Никита, однако, неловкий. Дайте-ка, я помогу вам. Ну, же!
- Нет, не надо! Не надо, - Никита, в один прыжок, отскочил к окну, напялил халат, плотно завернул полы.
- Таня, послушай, - Александр подошел к девушке. – Ты слышишь? Прекрати на него так смотреть и прекрати смеяться. Я что хочу сказать, слышишь? Никита меня сегодня от смерти спас. Если бы не он,  я бы потонул в Волге.
- Да-а? – Таня, наконец, перестала смеяться, хитро улыбаясь, посмотрела на Никиту. – Никита, а у вас оказывается достоинств куча. Даже не знаю, что мне больше по душе - ваша стеснительность или ваш героизм… Ну, пойдемте же, мальчики, Авдотья чай с оладьями нам приготовила.

     Миниатюрная танцовщица в воздушной пачке, почти как настоящей, такой тонюсенькой,  что каждое кружево хотелось потрогать, в малюсеньких атласных пуантах, высоко подняв белоснежные ручки, кружилась вокруг собственной оси. Сие действо танцовщицы сопровождалось божественно мелодичными звуками. Таня закрыла шкатулку и тут же исчезла не только танцовщица, но и разом смолкла волшебная музыка.
- Красиво, правда? – Таня подняла глаза на Никиту. – Это папа из Парижа привез. Вам нравится, Никита? Знаете, Саня совершенно равнодушен к таким прелестям.  
- Красиво, - Никита кивнул покорно.  
- Вы ешьте, ешьте, Никита, - Таня перевела взгляд на Александра. – Санечка, а вы с Никитой вместе учитесь?
- Угу, - Александр отхлебнул из фарфоровой чашечки, сунул в рот баранку, захрустел. – Только он уже в философском классе, а я еще в риторическом. Мы почти не сталкивались до сегодняшнего дня, - Александр глянул на Никиту, улыбнулся. 
- Значит, вы, Никита, философию изучаете? – Таня придвинула поближе к Никите тарелку с оладьями, случайно задела Никиту рукой. От этого прикосновения Никита едва не выронил из рук вазочку с вареньем. – Расскажите, расскажите мне о вашем предмете.
- Ну…- голос у Никиты от волнения осип. – Я не только философию изучаю…
- Таня, Никита - лучший ученик нашей семинарии, - Александр восторженно глянул на Никиту.
- Простите, - Никита резко встал из-за стола, - мне бы одежду свою заполучить.
- А вы что, надумали меня покинуть? – Таня схватила Никиту за руку, потянула обратно. – Садитесь, я вас не отпускаю. Мне вас еще о многом нужно расспросить. Вы мне интересны, ясно вам? 
- Таня, - Александр заерзал на стуле. – Ну, прекрати, прошу тебя…
- Саня, я знаю, что так себя вести барышне не подобает, но мне всё равно, - Таня хитро улыбнулась, глянула на Никиту. – Никита, вы ведь еще посидите, да?  
Никита кивнул послушно и снова опустился на стул.
   

III

     - …но не ото всего сердца смиряет грешника Тот, который из праха поднимает бедного, из брения возвышает нищего. Если же не ото всего сердца смиряет всякого грешника: то тем более не ото всего сердца наказывает того, который также не ото всего сердца согрешил. Ибо как сказано…
Большой, облаченный в рясу священник, зычным, раскатистым басом вещал так громко, что казалось, дрожали стены. В философском классе шел предмет богословия. На носу у учителя богословия ютились маленькие, в золоченой оправе окуляры. Окуляры то и дело сползали с толстого, лоснящегося носа. Одной рукой учитель держал книгу, второй рукой поправлял окуляры и важно поглаживал живот.
Перед учителем, на деревянных лавках, сидели семинаристы. Человек пять из них с деланным уважением внимали каждому слову учителя, человек семь, подперев щеки кулаками, млели в тоске, еще столько же тщетно боролись с сонливостью. Большинство же семинаристов, занимались всякой ерундой: усердно ковыряли в носу, корчили рожи, перемигивались, зажмурив глаза, пытались попасть пальцем в палец, иными словами, развлекались, кто, как мог.
- … об иудеях: приближаются ко мне люди сии устами своими, и чтут меня языком; сердце же их далеко отстоит от меня, то, может быть, и о некоторых падших скажет: эти устами от меня отверглись, сердцем же - со мной…
Учитель в очередной раз вернул сползшие окуляры на место, и в это самое время в рядах семинаристов началась активная возня. То и дело раздавались шепоты и сдавленные возгласы.
- А-а, фу ты, напасть!
- Ай! Ой!
- Да дави их, дави!
- Искусали, больно…
- Чем изволите вы сейчас заниматься вместо внимательного прослушивания? – учитель, наконец, оторвался от книги, снял окуляры и выставил свои бычьи глаза на семинаристов.
В следующую секунду один из семинаристов вскочил с лавки и, подпрыгивая на одной ноге, принялся, что было сил, чесать свой зад обеими руками.
- Семинарист Надеждин, что вы тут паясничаете, точно скоморох али шут гороховый?!!! – учитель вытаращил глаза, разинул рот. Лоб его, видимо от возмущения, покрылся испариной. – Стыд и срам что вытворять изволите!!!
- Отец Таисий, у него паразиты. Искусали его, - Никита захохотал на весь класс. – У нас, вашепреподобие, почти у всех паразиты водятся и в одежде, и в постелях. Замучили уже.
- Семинарист Бичурин, не достойно вам поддерживать нарушителей дисциплины! Паразиты созданы с благой целью, - учитель потер лоб, важно сдвинул брови и громко, словно продолжая богословие, продолжил. – Паразиты, они ленивым не дают подолгу залеживаться в постели, а не ленивых приучают к терпению! Стало быть, паразиты нужны человеку!
Никита снова захохотал, и тут же к его заразительному хохоту присоединились остальные семинаристы.
Тем временем, дверь класса жалобно заскрипела и в классную комнату просунулась голова молодого монаха.
- Отец Таисий, семинариста Бичурина его Высокопреподобие к себе затребовали.
- Понятно-понятно, - учитель кивнул и, смерив Никиту хмурым взглядом, грозно приказал. – Ступайте Бичурин к ректору и ведите себя там подобающим семинаристу образом. Кабы не ваши успехи в учебе и познаниях, я собственноручно высек бы вас розгами за непристойное поведение на сегодняшнем занятии. Ступайте с Богом…

 

IV

     Ректор Казанской духовной семинарии, архимандрит Сильвестр стоял на коленях перед образом Спасителя и истово бил поклоны. Архимандрит был тучен, впрочем, этим он ничуть не отличался от многих других представителей духовенства, был архимандрит седовлас, густые его брови срастались на тяжелой его переносице. Дышал он шумно и тяжело, при каждом подъеме головы от пола, поправлял длинную, густую бороду. Отбив поклоны, Сильвестр запрокинул голову и, устремив свой взор на Спасителя, басисто зашептал молитву. Икона, подле которой читал свою молитву Сильвестр, была большая, в чистого серебра окладе. Над иконой теплилось пламя лампады.
Вся комната, в которой находился сейчас священник, была увешана образами. Слева и справа на ректора духовной семинарии взирали лики святых: Богородицы (Казанской, Владимирской и Иверской), Николая Чудотворца (аж в пяти иконах), Иоанна Предтечи (в двух), Пресвятой Троицы и еще многих других.
- …вечное житие, Царство Небесное, уготованное святым, и тьму кромешную и гнев       Божий злым, и возопий: помилуй мя, Христе Боже, недостойнаго… Не стой же в дверях, сыне мой Никита Бичурин, проходи и молча ожидай своего часа…
     Никита, стоявший в дверях, от неожиданности даже вздрогнул. Столь резкий переход от Божественных молитв к мирскому обращению, весьма его обескуражил. Впрочем, аналогичным образом архимандрит вернулся к прежнему занятию. Пока Никита бесшумно пересекал комнату, пока тихо опускался на лавку, пока сидел на ней, не дыша, архимандрит продолжал свою молитву.
- Припади, душа моя к Божией Матери и помолися той…
Закончив молитву, Сильвестр осенил себя крестным знамением, пыхтя, встал с колен и направился к Никите.
Никита тут же поспешил к ректору, приложился к его руке. 
- Думал я о тебе, сыне мой, мысли о тебе не покидали меня все эти дни, - архимандрит зашагал к дверям, вошел в столовую комнату и опустился в одно из кресел, стоявших за большим обеденным столом. На соседнее кресло Сильвестр указал перстом, приглашая, тем самым, к столу и Никиту.
На столе, застланном белоснежной скатертью, стояло множество различных блюд: соленые и маринованные грибы, вяленая рыба, икра, белужий бок. Никита сглотнул голодную слюну и перевел взгляд на ректора.
- Думал я и решил спросить тебя о следующем, - архимандрит привычным движением ослабил под просторной рясой пояс, подвернул рукава, дабы не мешали во время трапезы, и потянулся к запотевшему графину. – Не принять ли тебе, Никита, чина ангельского?
- В монахи?! – Никита даже подскочил на кресле. – Ваше Высокопреподобие, я ни такой путь себе наметил. Я науками заниматься хочу. Ваше Высокопреподобие, я же еще молод, жизни не видал, а вы меня в келью.
- Ну так не сейчас, по окончании. У нас надежды на тебя. А чего тебя так пугает, сыне? Ну вот посмотрим-ка, чем жизнь инока от жизни мирянина отличается. Во-первых, - архимандрит загнул пухлый палец, - это то, что иноку жениться не дозволено.
Никита при этих словах напрягся.
- Так и миряне без жен живут и не тужат, - архимандрит отглотнул вина, вытер толстые губы. – Во-вторых, - архимандрит загнул еще один палец, - иноку пищу мясную употреблять не дозволено, - архимандрит подцепил кусок вяленой рыбы, отправил его в рот, - Ну так без мяса у человека ум яснее. - В-третьих, - архимандрит загнул третий палец, - иноку велено в монастыре жить.
- До последнего своего вздоха, – Никита с вызовом глянул на ректора.
- До по-о-оследнего… Господи, Боже мой! - ректор сунул в рот соленый огурец, с аппетитом захрустел. - Да в монастыре жить в одно удовольствие! А какой простор тебе откроется для постижения твоих ученых знаний! Да к тому же будешь у нас в семинарии преподавать...
- Нет, ваше Высокопреподобие, – Никита вскочил, горящими глазами впился в ректора, даже наклонился к нему через стол. – Нет и еще раз нет!
- Вот бунтарь неразумный! – ректор отпрянул, вжался в кресло тучным телом. - Высечь бы тебя за своенравие и бунт, да только мне об тебе заботиться велел высокопреосвященный архиепископ наш Амвросий. Точно об сыне родном об тебе печется… Господи, прости мя, - ректор тут же закусил губу и размашисто перекрестился. – Выскочила глупость какая… Погоди-ка, не уходи. На-ка, - архимандрит взял с блюда румяную кулебяку, протянул ее Никите. – На, покушаешь. Ступай. И то, что я тут ляпнул сдуру напоследок, позабудь. А насчет монашества поразмысли, хороше-е-енько поразмысли…
Никита сунул в карман кулебяку и, приняв благословление, стремительно зашагал к двери.

 

V

     Набережная Волги в эти теплые весенние дни преобразилась до неузнаваемости. Наступление нового сезона было тут же ловко использовано предприимчивыми торговцами. На набережной, прогретой ясным теплым солнцем, словно на дрожжах вырастали длинные торговые ряды. Горы посуды: стеклянной, глиняной, а кое-где и фарфоровой, забавные игрушки: куклы с размалеванными личиками, звери с войлочными мордами, дудочки, свистульки, пищалки, всевозможные лакомства: цветные леденцы, сахарные пряники и ромовые бабы – все это богатство украшало прилавки в изобилии. У прилавков шумела толпа. Голоногие мальчишки прыгали от одного прилавка к другому. Самозабвенно дули в только что приобретенные дудочки, свистульки, пищалки, пускали фонтанчики из глиняных брызгалок, обливая не только себя, но и покупателей. По набережной туда-сюда прогуливались горожане. Дамы под зонтиками: некоторые одинокие, иные с детьми в матросских костюмчиках, скучающие юноши в новеньких кафтанах, господа постарше в коротких, на английский манер, пиджаках, румяные барышни в летних, кружевных платьях.
Никита сунул в рот только что купленный леденец и зашагал к реке.
Он прошел немного, дюжины две шагов, как вдруг люди, набережная, река, небо и солнце разом померкли и исчезли в черной пелене…Чьи-то теплые руки обхватили его голову сзади, чьи-то мягкие ладони закрыли Никитины глаза.
- Угадывайте быстро! Ну, кто это? – голос звучал неестественно высоко, видимо, его специально изменили.
Никита быстро вытащил изо рта леденец, еле слышно выдохнул:
- Таня…
- Ну вот, с первого раза! – на этот раз голос звучал естественно, только обиженно.
Руки отпустили Никиту. И тут же, звонко смеясь, Таня обежала молодого человека и, глядя ему в глаза, застыла перед ним в легком реверансе.
- Здравствуйте, Никита.
Никита с минуту растерянно таращился на Таню, затем смущенно глянул на леденец, и, не зная, куда деть эту штуковину, быстро спрятал ее за спину.         
- Оставьте, зачем прятать? – Таня улыбнулась. – Я тоже люблю конфеты. Да. Разве этого нужно стесняться? Дайте!
Таня вырвала из рук Никиты леденец, сунула его в рот и неспешной походкой, пошла по набережной.
- Пойдемте, Никита, погуляете со мной.
Никита, на ватных ногах, поплелся рядом.
- Вот мне папа и мама все время толкуют о правилах приличия, - Таня облизнула леденец, глянула на Никиту. - А зачем они нужны? На мой взгляд, правила приличия лишают человека индивидуальности. Все люди одинаковые делаются. Так?
Никита кивнул.
- Кстати, вы уже были влюблены? – Таня снова посмотрела на Никиту.
- Нет, не довелось еще, - Никита разом покраснев, опустил глаза.
- Мне тоже. Раньше мне казалось, будто я люблю Санечку. Вот смешно… Это всего лишь детская фантазия была. Мы с Карсунским знакомы с малых лет.
Таня с Никитой спустились к реке, у воды остановились.
- Саня сказал, что в академии гуляют слухи, будто бы вы - сын нашего архиепископа…
- Глупости ужасные, - Никита насупился. – Он инок, инокам не дозволено иметь детей и жен.
- Ну так, мало ли что им не дозволено. А если вдруг у них любовь? – Таня посмотрела на Никиту.
- Они обет дают.
- Ну и что. Кстати, чем вы собираетесь заниматься по окончании семинарии?
- Науками. Хочу работы писать, изучать историю и литературу.
- Похвально, - Таня нагнулась, потрогала пальцами воду. – Теплая какая!
Затем вдруг зачерпнула воду ладонями и, звонко смеясь, принялась брызгаться в Никиту. Никита захохотал, побежал от Тани вдоль берега.    
Таня кинулась следом. Догнав Никиту, толкнула его, так что он, потеряв равновесие, рухнул на песок. Раскинув в стороны руки, хохоча, закричал:   
- Сдаюсь! Ваша взяла! Сдаюсь!
Таня склонилась над Никитой, заглянула в смеющееся его лицо и, улыбнувшись,  прошептала:
- Ну вот, Никита, вот вы и перестали меня смущаться…
 

VI

     Тем самым временем, учащиеся риторического класса Казанской духовной семинарии занимались живописью. В классе второй час подряд шел урок рисунка. Молодой, сухощавый инок, с длинным горбатым носом, учительствовал на тему натюрморта. В руках у инока была длинная кисть, которую он время от времени использовал вместо указки. Слева от инока стоял мольберт, на который был прикреплен объяснительный рисунок, справа красовался натюрморт, состоявший из кувшина, блюда с двумя яблоками, старой Библии в тесненном переплете и длинных деревянных чёток.            
- …и когда вы познаете границы натюрморта и форму листа, - инок обвел указкой рисунок, - тогда надобно уже приступать к процессу рисования…
Саша Карсунский внимательно слушал учителя и выполнял набросок. Перед ним, чуть левее, сидел уже известный нам семинарист Феофанов, тот, чьё лицо было изрыто оспиной. Феофанов тоже делал набросок. Только не натюрморта. На листе у Феофанова возлежала обнаженная дама. Рука Феофанова, точнее, уголь в его руке, любовно накладывал тени на большую дамскую грудь. Сидящий рядом с Феофановым семинарист Болотников косил левым глазом на лист Феофанова и, покусывая нижнюю губу, возбужденно пыхтел.
- …не следует рисовать, начиная с отдельного предмета, - инок ткнул указкой в кувшин. – Коли вы начнете рисовать один предмет сразу, другие могут не уместиться… При работе краской накладывайте мазки по форме предмета…
Уголь в руке Феофанова повисел немного в воздухе и принялся накладывать тени на округлые дамские бедра.
Сидевший рядом Болотников даже вспотел.
- …чаще отходите и глядите на свою работу с расстояния, - инок отошел от листа, наклонившись, оттопырил тощий зад, тем самым изображая, как нужно отходить и как нужно смотреть.
- А теперь я желаю поглядеть на ваши наброски, - инок вдруг повернулся к семинаристам и, отложив кисть-указку, направился к рядам.
- Прилежно…похвально…а вот тут теней добавьте… а теперь вы покажите… - инок двигался вдоль рядов, осматривая рисунки.
В этот самый момент на стол к Саше Карсунскому приземлился скомканный лист. Саша взял лист в руки, поднял голову. Сидящий перед ним Феофанов скорчил гадкую рожу и отвернулся. Саша аккуратно развернул лист.
В следующий момент за спиной у Саши раздался голос учителя:
- Семинарист Карсунский, извольте показать мне ваше художество…
И не дожидаясь Сашиной реакции, инок выдернул лист из Сашиных рук.
- Боже милостливый! – брови у инока взлетели вверх, глаза округлились от ужаса. –  Семинарист Карсунский, да как вы…. как вы… дьявольщина несусветная!… - руки у инока затряслись, губы задрожали.
- Это не мое художество, - Саша встал из-за стола.
- А чье?! Извольте доложить немедленно! – инок захлебывался собственным голосом.
- Это нарисовал Феофанов, - Саша вздохнул.
Феофанов тут же развернулся, ненавистным взглядом обжег Сашу.
- Семинарист Феофанов, полагаю, розги для вас уже заготовлены… Незамедлительно возьмите свое художество и ступайте с ним в кабинет ректора!     
    

VII

     - …пода-а-айте, Христа ради, убогонькому хлебушка….Пода-а-айте, Христа ради, убогому монеточку…пода-а-айте, Христа ради-и-и-и-и….
Босоногий оборванец гнусаво голосил на всю улицу. Передвигался он исключительно прыжками, перепрыгивая от одного прохожего к другому, точно обезьяна. Лет ему было чуть больше двадцати на вид. Волосы его были всклочены, немыты, черты лица обезображены: один глаз, судя по-всему, был давно выбит, второй, лукавый и шустрый, бегал по лицам прохожих.
- На, миленько-ой, - толстая, укутанная в цветастую шаль, баба, сунула попрошайке пряник. Глаза у бабы были какие-то талые, омытые влагой. – Не кушал бедненький…
- Не кушал, тётенька. Соседова жена рыдает, сосед твой погорел до смерти. Дак ты к соседовой жене беги. Беги, ноги не береги, - ободранец оскалился, видимо, попытался улыбнуться. От этого оскала и без того обезображенное лицо его, стало еще безобразней. Кадык на тонкой шее его дернулся, и громкий скрипучий смех разнесся по всей паперти.
Тетка в ужасе вытаращила глаза, тут же перекрестилась, быстро поспешила прочь.
- Ну, подь сюды! – ободранец цыкнул в сторону церковных ворот.
Там, у ворот храма Успения Пресвятой Богородицы, сидела на земле девчушка лет семнадцати. Одета она была в тряпье, на боку болталась драная котомка. Несмотря на немытость, лицо ее было необычайно милым. Тонкие, иконописные черты, нежный взор, пшеничные, выгоревшие на солнце волосы. Девушка подбежала к попрошайке, присела перед ним на корточки.
- Митенька…
- На, - парень сунул девчушке пряник. – Запрячь, после покушаешь.
Ободранец поджал губы и издал странный, похожий на рыданье звук.
- Митенька…
- Уходи.
Девчушка кивнула, сунула пряник в котомку и поспешно вернулась к воротам.
Парень всхлипнул в голос, потер грязным кулаком плачущий глаз. Через минуту успокоился, и точно не рыдал вовсе, снова заголосил на всю улицу.
- …пода-а-айте, Христа ради…

     Весеннее солнце светило необычайно ярко. Сияли в солнечных лучах золоченые купола храма. Дутые, важные, чинные.
По всей округе разносился громкий звон церковных колоколов. Люди на улице шли, троекратно крестились, кто, походя, кто, застыв и устремив взор на церковные кресты. Многие подавали нищим милостыню.
Никита с Таней прошли было мимо храма, но тут чья-то цепкая рука схватила Никиту за подол сюртука.
- …пода-а-айте, Христа ради, убогому монеточку...
Никита обернулся.
Оборванец оскалился в улыбке, но в следующую секунду отпрыгнул от Никиты, как ошпаренный, и, выпучив единственный свой глаз, заголосил на всю паперть.
– Согниёшь! Черти черные пожрут! Черти черные… Согниёшь…
- Пойдемте, быстро, слышите?! – Таня схватила Никиту за руку, потянула за собой.
-…черви бегают!...черви… черти черные!...
Никита вдруг резко вырвал руку, кинулся к оборванцу, схватил его за плечи.
- Ты что несешь, убогий? Какие черви?! Какие черти?! – Никита принялся трясти оборванца. – Говори, а то дух твой выпущу. Ну!!!…
В этот момент от ворот храма Успения Пресвятой Богородицы, прямо к Никите, кинулась девушка.
- Митенька-а-а… Не троньте его, юродивый он! Не троньте! Не троньте, батенька, Христом Богом вас прошу!
Девушка упала перед Никитой на колени и зарыдала.
Никита тут же отпустил оборванца, выставился на девушку. Одним движением поднял ее с колен, вытер с ее щек слезы. С минуту еще глядел на нее, затем растерянно прошептал.
- Да кто ж его трогает…Пойдемте, Таня, глупость полная…
И подхватив Таню под руку, быстро зашагал с ней прочь.

 


Страницы:    1    |    2    |    3    |    4    |    5    |    6    |    7    |    8    |    9    |    10    |    11    |    12    |    13    |    14    |    15    |    16    |    17    |    18    |    19    |    20    |    21    |    22    |    23    |    24    |    25    |    26    |